Я смотрю из ракушек стотысячный “нет”

***

Я смотрю из ракушек стотысячный "нет",
из огромного моря причин.
Много странных предметов и круглых планет,
бледных женщин, железных мужчин.

Мой тропический ключ продолжает шуметь.
Я спокойно иду по следам.
Раздвоение-жизнь, раздвоение-смерть,
я тебя никому не отдам!

Я стою, как турист, как дикарь, как тунгус,
у которого волосы — вверх.
Я тебя не боюсь, я тебя не боюсь,
мой лирический яростный стерх. 
В восемнадцатом веке

Снилось: вот, век, как пишут, "осьмнадцатый" . Ah, Paris.
И мы гуляем по крышам.
Со мной Франсуа Мари.
А снизу Париж светится
в подлинной красоте.
Мы спорим с ним о вере
и делимся монпансье.

И вдруг — гвардейцы по крыше
идут вдесятером.
Шляпы, как у индейцев,
как у индейцев с пером.
Каждый идёт со шпагой,
служит у короля.
Аксенов Василий Павлович
сказал бы "эпенопля".

Гвардейцы подходят, как в реверсе:
— Вот, Франсуа Мари,
за ваши вирши в честь регента
и герцогини Берри
вас ожидает Бастилия!
Скоро придёт рассвет.
Это арест, как видите.

Я отправляюсь вслед.

И вот, когда гвардейцы
пошли на него толпой,
решив, что нечего делать,
кричу ему:

"Стой! Стой!
Я буду с тобой в темнице,
отправлюсь в любой бедлам.
Мы будем листать страницы
и хлеб делить пополам!
Мы будем спорить о вере,
и говорить про сны.
Тонкие акварели,
облитые без вины".

А там, под крышей на улице
толпа собралась.
"Смотри! Дама рыдает и щурится".
И кто-то воскликнул:
— Берри!

Так значит, дама — против,
и регент не так уж за?

И вот после всех историй я открываю глаза.
Иней на стенках рамы.
Россия, зима, и пусть.
А на столе эпиграмма.
И тонкий вольтеровский бюст.